НИКОЛАЙ КОПЫТОВ
К семантике фитонимических символов в фольклорных текстах
(на материале песенной традиции Карагайского района Пермской области)
Наши наблюдения за лексическим составом и семантическим строем обрядовой и лирической поэзии в конкретной локальной традиции показывают, что в текстах таких фольклорных жанров, как причитания, календарные, свадебные, колыбельные, военные и солдатские, разбойничьи и тюремные, любовные и бытовые, шуточные и плясовые песни и частушки, существенное место занимает фитонимическая лексика, названия растений. Давно замечено, что растительная символика в фольклоре характеризуется, во-первых, большим разнообразием, а во-вторых — обилием специфических ситуаций, в которых реализуются ее основные символические значения [1].

Фольклорные тексты обнаруживают ряд ситуаций, которые предопределяют включение в состав песенных текстов фитонимических символов: названий деревьев и кустарников, травянистых, окультуренных и диких растений, ягод.

Названия растений, как в обрядовой, так и в лирической поэзии, активно наделяемые символической функцией, можно расклассифицировать по различным признакам. Традиционным для народной культуры является распределение по показателям: «мужской» — «женский», «хороший» — «плохой» и т.п., где полярные члены оппозиции, как правило, совпадают. Так, ягодная символика активно используется как символ женскости, а грибы — как символы мужского начала. Земляника, малина характеризуют красивую, миловидную девушку, молодую женщину:

Хороша была малина — оклевали воробьи.
Хороша была сударушка — ребята увели.

Развертывание этого символа мы видим в частотном для народной лирики мотиве собирания ягод, который представляет любовь:

Эх, кончил я по малину ходить.
Эх, и кончил я ягодину любить.

С представлением женского начала связана и брусника:

Пойдем, сестричка, по брусничку, наломам белых грибов.
Распроклятая свояка разостроила любовь.

Значение символа здесь хорошо оттеняет символика грибов, ягоды и грибы соотнесены в одном контексте как женский и мужской символы («ягодная» тема намечает тему любовную, тогда как «грибная» ее нейтрализует).

Выявление семантики растительных символов затрудняется их амбивалентностью, двойственностью. Поэтому позитивная или негативная символика тех или иных растений может быть установлена лишь в плане тенденций, предпочтений. Так, «хорошими» считаются хрен, дуб, репейник, которые широко используются в обрядах (свадебном, строительном), в любовной, продуцирующей, отгонной магии и в народной медицине, а преимущественно «печальными» — береза, ива. Береза, наряду с тем что играет «положительную» роль в троицком, свадебном обрядах и народной медицине, находит применение также в похоронном обряде: березовым листом набивают подушку покойника, березовыми ветками и листьями устилают дно гроба; на березу «пересылают» болезни. Этот смысл «переходности» мотивирует противоречивость семантики символа. Если в одних текстах это дерево используется для представления «боевой», активной девушки, то в других — несчастной:

В саду выросла береза, белая-пребелая.
Я девчонка боевая, боевая-смелая;
Мы с тобой, подружка, обе, обе похуделые.
Обе похуделые, как березки белые.

Подобная диффузность символов устанавливается для самых разных фольклорных жанров.

Образ березы и ее производные традиционно маркируют систему добрачных отношений (отсюда не только образ березки-невесты, но и «коробьи бересчаныё» в качестве приданого). Не требуют особого комментария строчки, развивающие традиционный образ «заламывания» березы — овладения невестой, подчинения ее себе:

…Заломать надо лучину березовую,
Полюбить меня, детинушку молоденькова…

В частушечных текстах этот мотив может трансформироваться в срывание листьев:

Стоит березка третий год, никто листочка не сорвет.
Мы с подружкой сорвали, обеих замуж отдали.

Если невеста в свадебных текстах ассоциируется с образом березки, то замужняя женщина — с образом сосны:

В бору сосенка, да зеленая, да зеленая,
У Виктора жена, да ой молодая…

Береза, как отмечалось выше, символизирует девушку. Саморазвитие этого символа проявляется в том, что в ряде случаев он используется для представления любого объекта, воплощающего предмет любви:

На горе стоит береза, а я думала — Сережа.
Я с березой обнялась, вся слезами облилась.

Частый в народной лирике мотив любовного свидания под деревом связан с образом березы, которая покровительствует влюбленным:

Ой, залетка дорогой, отгуляли мы с тобой,
Откачалася березонька над нашей головой.
В ряде случаев свидание под березой не сулит удачи:
Под березой белою с парнем целовалася.
Он жениться обещал, так и не дождалася.

Атрибутика березы: белая, кудрявая (крона) — отсылают к чистоте, целомудрию; а «березонька белая без листу» указывает на поруганные светлые чувства:

Белая березонька, белая без листу.
Мне мой милый ни при чем, я другого свистну.

Береза может «кривляться» (извиваться), приваливаться:

Белая березонька вся искриулялася.
Молодинька девчоночка вся избаловалася;
Белая березонька к земельке привалилася.
Несчастная девчоночка в неверного влюбилася.

Береза, как и елочка,— олицетворение молодой, привлекательной девушки, женщины, и все манипуляции, связанные с этим образом, соотносятся с действиями, имеющими эротическую семантику. Наиболее очевидно это проявляется в «озорных» частушках, где сакральная табуированная символика половых органов зачастую эвфемистична.

Помимо березы, для поэтики частушечной традиции значимы образы ели, черемухи, сирени. Каждый из этих символов способен вносить в текст специфические смыслы. Так, ель, которая, как и береза, олицетворяет незамужних девушек, связывается прежде всего с «ненастной», несчастливой любовью:

Дождь пошел, под елку встала, елочка прокапала.
Провожала — жалко стало, всю неделю плакала.

Черемуха — растение, еще в большей степени связанное с негативной эмоцией:

Ты черемуха-черемуха, широкие листы.
Под черемухой спасалася девчонка от тоски.

Поедание ягод черемухи, соответственно, становится знаком душевной тревоги лирической героини:

Черные черемушки досыта я наелася.
У милого на груди досыта наревелася.

Здесь черный цвет — признак интенсивности испытанного, пережитого, реализованного чувства, которое влечет за собой страдание, чувство вины и, как следствие, слезное раскаяние. Песенный смысл символа легко соотносится с общекультурной семантикой этого растения. По «поведению» черемухи гадают о судьбе человека, разлученного с близкими, чаще всего вынужденно (тюрьма, армия и т.п.), т.к., по народным поверьям, черемуха в большей степени связана с нижним миром; и не напрасно этимологически ее название сближают со словом «червь» [2]. Растение в условном языке фольклора, таким образом, по своей символической семантике достаточно тесно соотносится с общекультурными смыслами, которые весьма разнообразны. Как указала Н. А. Петрова, в ХIХ веке черемуха появляется в поэзии как реалия, связанная с провинциальным бытом, ассоциируется с весной (в лирике О. Мандельштама устойчива ее связь с темой смерти) [3].

Если с одними растениями устойчиво ассоциируется идея дерева-помощника, защитника, советчика и покровителя, то с другими — сугубо негативные идеи:

На высоку гору встану, буду с милым говорить.
Ты скажи, зелена елочка, любить или забыть?
Белую косыночку повешу на осиночку.
Пусть она качается, любовь наша кончается.

Осина (иудино дерево) в последнем тексте выступает как растение, на которое можно передать болезни, горе, несчастье. Фольклорный мотив трепета осины связан с ее непокорностью богородице и допущением суицида Иуды.

Можжевельник, вереск, как и другие роды вечнозеленых хвойных деревьев и кустарников, в силу своих конституциональных признаков (мнимая мягкость вытянутых листьев) соотносятся с женским началом:

Зажигала вересиночку — сырая не горит.
Дожидалась ягодиночку — пришел, не говорит;
У милого моего есть сучочек елевой.
Хорошо он шевелит кустик можжевеловой.

Во втором примере определяющую роль маскулинного маркера играет «сучочек» — непременный коррелят ели (женского начала).

Фитонимы рябина, калина и малина, представленные в корпусе и обрядовых, и лирических текстов, представляют собой своего рода антагонистическую триаду, составляющие которой соотносятся как «кислое» — «горькое» — «сладкое», «старое» («перезрелое») — «незрелое» — «в расцвете сил» («Как поедешь, мил, жениться»):

…Да каково кисла рябинка, да таково житье со старым.
<…> Да каково горька калинка, да таково житье со малым.
<…> Да каково сладка малинка, да хорошо житье за ровней…

Сочетание данных образов с мотивом «зеленого сада» указывает на незрелость заявленного чувства, а динамика цветовой палитры растений демонстрирует процесс его угасания: «цветочек аленький», «розовый», «голубенький» (он же мак снотворный [1] ) сменяется лазоревым (лазурным, голубым) цветком, имеющим частную семантику несбыточности («У ворот девка стоит»). Весьма часто в текстах можно наблюдать сочетание значений голубого и розового цветов как чего-то неопределенного и неустоявшегося, мужского и женского начал в их единстве («Уж ты утка ли, утица…»; песня «Цветочек аленький», в которой содержатся советы холостому парню свататься и жениться, т.е. определиться).

В частушках калина также символизирует несчастную любовь, любовь с горчинкой:

Ох, девушки, я калину красную брала.
Калина красная как кровь, моя несчастная любовь.

Ср. также: «черновая калина» — олицетворение убитого молодого казака в лирической песне «В Таганроге», «лазоревый цвет» в семицком причете, «Здравствуй, милая Маруся, здравствуй, цветик голубой!» («Маруся»).

Для песенного фольклора характерно и сочетание калины, малины и «черной (или «бурой») ягоды смородины» или «черной черемухи» («По сеням было, сенечкам», «Хоронила я золото»). Оно характеризует полноценную семейную жизнь:

…Да оторвался наш добрый конь
От столба от точеного <…>.
Да он повытоптал зеленый сад,
Да сад со калиной, со малиной,
Да с черной ягодой смородиной <…>.
— Да мы посадим зеленый сад,
Да сад со калиной, со малиной,
Да с черной ягодой смородиной.
Да наживем малых детушек.

Появление в тексте, кроме этого, образа «вишенья» указывает на потомство («Во столовой-то во горенке»):

…Наживем того лучше сад,
Сад со калиной, со малиной,
Со черной черемухой,
Со бурой со смородиной,
Со прекрасным со вишеньем.

А. А. Потебня называет калину символом красоты и девственной любви и ее этимологию сближает со словом «калить» и понятием огня, с которыми связаны мотивы ветра и солнца. «Это видно из упоминаемых в свадебной песне похорон калины» [4].

Частотен в фольклорных текстах и «дубовый» мотив: «дубовыё дубца» в ткацком станке, дубовые столы («столешенки»), дубовый пол в свадебных песнях (например, «Благодарство молодым») и в похоронных причитаниях («Ох, ты возникнись-ко да мать сыра земля»), дубовые скамьи в песне для неженатого парня, «белодубый столб», от которого отвязался «доброй конь» в величании супругов, «дубовая избенка» в песне «За тюремной кирпичной стеною», «дубовы вёдерцы» в любовной песне «Не живал я, молодец» — символ всего добротного, устойчивого, вечного.

Амбивалентен образ ракитового куста с преобладанием символики траурности. Под ним признаются в любви:

Под кустиком да под ракитовым
Парень девушку да уговаривал…
Ракитовым кустом пугают детей в колыбельных песнях:
Баю-баюшки-баю, не ложися на краю.
Придет серенький волчок и укусит за бочок.
Он утащит во лесок под ракитовый кусток.

Маркирование негативного локуса этим растением, хорошо известным в функции грустного символа, отмечено и в военных песнях и частушках: «Под ракитою зеленой русский раненый лежал…» («Вдоль по линии Урала»); «Я стояла и рыдала у куста ракитова. Из окопа выносили милого убитого». Произрастание ивы по берегам рек определяет ее принадлежность к инфернальному миру и зависимость от него.

В текстах троицкой обрядности, тесно связанной с продуцирующей магией, возникают образы основных «хлебных» культур: ячменя, ржи, овса:

Дождик, дождик, поливай весь день
На наш ячмень, на нашу рожь,
Чтоб хлеб был хорош,
Поливай на овес,
Чтоб сам-сорок принес.

Если в данном случае «хлебные» культуры лишены сколько-нибудь заметного символического смысла, то образ «пшена белоярового» (белого) в величании свахи, которым она «раздаривает поля широкие», символизирует благополучие девушки-невесты.

В частушечных текстах образ ржаного поля используется при представлении осязаемой, реальной любви:

Коля-Коля, ваши кони истоптали в поле рожь.
Неужели, милый Коля, меня взамуж не возьмешь?

Также рожь — нежданная, негаданная, нечаянная любовь, но не вполне счастливая:

В поле рожь, в поле рожь — кто ее посеял?
Распроклятая любовь — кто ее затеял?
Рожь неспелая, «с прозеленочком» — несостоявшаяся любовь:
Ой, девки, беда — рожь-то с прозеленочком.
Еще больше беда — рассталася с миленочком.

Воздействие на рожь, например, жатва, подчеркивает активное проявление любовных чувств — подобно ритуальному заламыванию веток некоторых деревьев и кустарников, обеспечивающих покорение себе, присвоение:

Люблю рожь густую жать, качается, волнуется.
Люблю милого за то: прощается — целуется.

Обращает на себя внимание густота ржи — признак качества не только ржи, но и заявленного чувства.

Бобы становятся символом нереализованного жизненного потенциала:

Дусе, Дусе не поддуло, Дусе не поддусило.
Каждый вечер на бобах, как ей не наскучило.

Помимо разворачивания известного фразеологизма остаться на бобах, здесь рефлектирует традиционное осмысление бобов как растения, связанного с негативным смыслом. То же можно сказать и о горохе:

Подружка моя, мы с тобою снохи.
Ты осталась на бобах, а я на горохе.

Эротическую семантику приобретает образ хрена в троицкой игре с одноименным названием, в которой кто-либо из девушек хватается за дерево, а прочие играющие — за нее и друг за друга. «Проситель» хрена ходит вокруг них и поет. При последних словах все начинают держаться как можно крепче друг за друга, а «проситель» пытается оторвать кого-либо. Похожий смысл и даже общие слова имела игровая песня «Хмель».

В масленичных песнях отмечен мотив хмеля как символ эмоционального раскрепощения:

…Ты <Масленица> пришла в воскресенье,
Всю неделюшку веселье.
Ты пришла с добром,
С хмельным пивом и вином <…>.
А сегодня — воскресенье,
Наше кончится веселье;
…Молодой ходил по улочке,
Хи-хи-хи, на соломке <хмелевой> спал,
Веселенький стал…

В свадебных песнях образ хмеля актуализирует тему счастливого супружества:

Сыплется, сыплется хмель над рекой,
Хвалится, хвалится соловей гнездом <…>,
Хвалится, хвалится молодец конем <…>,
Хвалится, хвалится молодец женой…

В этих случаях хмель своим воздействием качественно преобразует восприятие лирическими персонажами окружающей действительности.

Образ капусты в исследованных текстах обычно маркирует брачные отношения. В некоторых случаях капуста может воплощать женскую честь, которая подвергнута поруганию «козлом» (персонификация мужского начала стихийной, ветреной, любви):

Ходил козел в огород <…>
Да по капусту по вилок <…>.
Всю капусту выщипал <…>
Зеленушку выщипал <…>

Ср. с мотивом прополки капусты.

В частушках капуста выступает залогом любви:

Поливай-не поливай — капустка не уродится.
Поминай-не поминай — уехал, не воротится.

Огурец в свою очередь выступает символом выдающихся мужских половых возможностей:

Картошка цветет, огурцы поспели.
Мою милку без меня на моей постели.

Употребление фитонима в форме множественного числа идентифицирует уровень качества переживаний и поступков, связанных с проявлением и удовлетворением полового влечения, как очень высокий.

Особую значимость в песенной символике имеют образы цветов и цветущих растений. Как известно, момент цветения растений воспринимался еще и как мистическое, опасное время, а сами цветы ассоциировались с душами умерших [5]. Отчасти и в этой связи цветок становится олицетворением невесты (напр., «розочка алая», особенно наглядно — в моделирующей свадебные эпизоды троицкой игровой песне «Розочка»).

В рефрене «розан (или «розой»), мой розан [2] , да виноград зеленый» — сочетание полисемантичного образа невесты (невеста — источник новой жизни и воплощение смерти) и зеленого винограда, символизирующего круговорот жизненных сил и потенций (созревание винограда — приготовление конечного продукта (изюма, сока, вина и т.д.)).

В частушках роза и ее производные — романтический символ нереализованной страстной любви:

У меня на белом платье роза вышита на грудь.
Я никем не занятая, занимайте кто-нибудь;
Узнавай меня, миленок, на широкой полосе.
На мне розовая кофта, лента алая в косе.

Образы ягодки и яблочка (ср.: «наливной сладкий яблочек» или «изюминка-ягодка») ассоциируются с невинностью и в величальных песнях адресованы жениху, неженатому дружке или гостю на свадьбе:

Ты невинная ягодка,
Да наливной хорош яблочек…;

или

Ты изюминка-ягодка,
Удалой добрый молодец <…>,
Уж пора, пора жениться…

В свадебной песне «Плавала чарочка во сладком во меду» «алые цветики» ассоциируются с детьми:

…Расцвели цветики аленькие.
<…> Алые цветики, дети наши…

В семиотическом же пространстве частушки алые цветы символизируют страстную любовь (чаще всего — в ситуации ее утраты):

Я иду по леву сторону цветочка алого.
Никогда не позабуду ягодину старого;
Я, бывало, примечала в поле алые цветы.
А тепере примечаю, с кем гуляешь, милый, ты;
Что ты, аленький цветочек, на окошке не цветешь?
Что ты, миленький дружочек, мимо ходишь, не зайдешь?

Образ голубики соотносится с изменой:

Голубую голубинку я из лесу принесла.
Я залеткину измену тяжело перенесла;
Голубую голубиночку сушила у чела.
Не чужую ли ягодиночку любить я начала?

Голубая незабудка (имеющая мелкие голубые цветки) также связывается в народном представлении с неверностью, изменой, расставанием:

Незабудка голубая, до чего цветочок мил.
Кабы ты, мой ягодиночка, одну меня любил;
Желты цветики — измена, белые — свидание.
Голубая незабудка — с милым расставание.

Ср.:

Цветы белые в стакане с желтыми смешалися.
Ты скажи-ка, мой миленок, мы зачем рассталися.

(Очередное свидание вследствие измены одного из партнеров обернулось разлукой.)

Вообще голубой цвет, несмотря на его «идиллические» коннотации, в народном сознании часто связывается с неустойчивостью, неуравновешенностью, в частности, в интимных отношениях, потому что любая претенциозная голубая (односторонне положительная) характеристика так или иначе вызывает справедливое подозрение:

Голубые-то цветы растут у самыя воды.
У воды холодненькой — разлука с тобой, родненькой.

Сочетание цветовых переменных оттенков синего цвета в фольклоре может быть выражено формулой: синий = голубой + сиреневый:

У подружки платье сине, из сирени голубой.
Я сошью из розы алой и пойду наперебой.

Розовый и голубой, либо другие, приведенные вместе, сосуществующие парно в пространстве текста, цвета и/или цветы противопоставляются как мужской — женский, господствующий — ущербный, свой — чужой:

Милый едет на машине, а я еду на другой.
Милый в розовой рубахе, а я в кофте голубой.

Ср.: растение иван-да-марья 'анютины глазки Viola tricolor L.' либо 'марьянник Melampyrum (nemorosum или pratense) L.' (оба растения имеют сочетание контрастных, желтого и синего, цветов)…

Как видим, для современной поэтики песенного фольклора характерно явление дублетности символов, которое позволяет посредством сходных признаков сближать те или иные реалии. В силу смежных характеристик цвета, формы, величины, некоторого показателя результативности (в частности — ягоды), который в свою очередь является индексом развития событий (переход на более высокий уровень или деградация чего-либо), закономерно вытекающих из логики происходящего, уравниваются такие фитонимы, как красная смородина, земляника, малина (символ целомудрия) и др., что обеспечивает условия для возникновения разветвленной многозначности:

Красную смородину придется огораживать.
Осердила милого — придется поухаживать;
Земляничку-ягодку придется огораживать.
За хорошим мальчиком придется поухаживать;
Скоро ягоды поспеют, в лес по ягоды пойдем.
Скоро милого отправят, провожать его пойдем.

Выведение символических смыслов фитонимических образов в жанре, активно сохраняющемся до наших дней — в частушках, показывает, что и к настоящему времени фольклорная традиция активно оперирует значительным набором символов, порожденных растительным кодом традиционной культуры, располагает значительным репертуаром ситуативного их использования. Многие растительные образы обрядового и лирического фольклора приобретают межжанровый характер, а в силу этого в контексте общекультурного традиционного кода элементы кода вегетативного становятся более чем ожидаемыми и прогнозируемыми.



Литература


[1] Водарский В. А. Символика великорусских народных песен: Материалы //Русский филологический вестник, 1916, № 1, 2, 4.

[2] Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М.: Прогресс, 1986. Т. 4. С. 339.

[3] Петрова Н. А. Взаимодействие фольклорных и литературных подтекстов в образе черемухи у О. Мандельштама //Фольклорный текст-99. Пермь, 1998.

[4] Потебня А. А. Символ и миф в народной культуре. М.: Лабиринт, 2000. С. 29—30.

[5] Виноградова Л. Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. М., 2000.


[1] Мак в силу предельной яркости цветков в частушках символизирует напряженность эмоционального влечения:

Девки, сейте больше маку по грядам и бороздам.
Расшивайте по платочку всем сегодним некрутам.

[2] Цветок розы.
НИКОЛАЙ КОПЫТОВ
Сопоставительный анализ русских и
коми-пермяцких фитонимов
В статье намечен один из путей сопоставления народных названий растений коми-пермяков и названий растений в пермских говорах, а именно план выявления некоторых особенностей номинирования растений.

Основным источником для исследования послужила монография Г. И. Мальцева «Народно-медицинские знания коми-пермяков: средства растительного происхождения» (Кудымкар, 2001).

Неоценимую помощь в необходимом установлении дословных значений коми-пермяцких названий растений оказала студентка II-го курса филологического факультета ПГПУ Надежда Федосеева.


Остановимся на способе наименования растений по лекарственному воздействию.

По свидетельствам исследователей народно-медицинского лексикона растению часто давалось название, которое указывало, от каких заболеваний оно использовалось: уразнöй турун (уразная трава) 'адонис весенний' в Юрлинском районе применяется от застоя желчи (Таволожанка) и для окуривания домов от нечистой силы. В Кунгурском районе уразка, уразница (в данном случае зверобой) применяется от поноса и для выгонки камней из печени — в Нытвенском. Известно, что во внутренней форме названий ыджытюратурун (досл. большая голова), адамюртурун, адам трава турун (адамова голова) 'венерин башмачок', 'башмачок настоящий', 'башмачок пятнистый' сближаются мотивировочный признак внешнего вида растения, довольно крупный цветок, и мотив мифологической персонификации первочеловека, обладающего неограниченными потенциями, что в свою очередь распространяется и на свойства растения. В народной медицине адамова голова часто применяется при головных болях, и этот факт также соотносится с логикой развертывания внутренней формы названия растения.

В ряду рассмотренных коми-пермяцких фитонимов особо частотны растения, обладающие, в частности, вяжущим, кровоостанавливающим, сердечным и болеутоляющим механизмом действия. Эти травы, как правило, так и называются сьöлöмтурун (сердечная трава) (среди них кровохлебка лекарственная, пустырник обыкновенный или сердечный), сьöлöмлечитан (трава, лечащая сердце) — также пустырник и некоторые виды фиалки или сьöлöм вуж (сердечный корень) 'горичник болотный', мустурун (сердечная, печеночная, почечная трава) 'зверобой продырявленный' или 'зверобой обыкновенный'.

Специальную группу в народной медицине традиционно образуют растения, приоритетным терапевтическим свойством которых является излечение болезней, вызванных злым колдовством,— порчи и сглаза: керöмлечитантурун (трава, излечивающая сглаз, порчу) 'зверобой полевой'. В русских народных говорах такие растения называют «урошными», т.е. излечивающими от болезней, причиненных ворожбой.

Также выявляется группа названий растений, основным способом номинации которых является способ языковой фиксации особенностей внешнего вида растений и их частей. Кроме приведенного выше примера с адамовой головой, к этой группе можно отнести и такие названия, как петукатурун (петушиная трава), кузьтурун (длинная трава) — 'кипрей узколистый (иван-чай)'. Это растение высотой 60 — 120 см с прямостоячим стеблем и пурпурно-розовыми цветками, собранными в длинную конечную кисть. Кипрей имеет многочисленные семена с пушистым белым хохолком, в народном сознании увязывающимся с петушиным гребешком (ср.: сизьюртурун (голова дятла) 'клевер'). Притом в народной медицине существует устойчивая половая дифференциация белого и красного клевера: белый — женский — от белей, а красный — мужской — (?).

Кроме всего прочего, непременными участниками фитонимических реалий становятся разнообразные дикие и домашние животные, насекомые: белка, бобр, волк, ворон/ворона, дятел, журавль, заяц, змея, клоп, корова, кошка, кукушка, лисица, медведь, муха, овца, олень, петух, рябчик, свинья, собака.

В частности, оштабак (медвежий табак) 'багульник болотный' является эффективным средством при заболеваниях органов дыхания, внешним признаком которых часто бывает кашель и одышка (бронхит). Очевидно, что нередко наряду с инфицированием и переохлаждением причиной их возникновения оказывается курение. Медвежьим салом натираются от обморожений, ревматизма, а также при бронхите и пневмонии. Аналогичное показание к применению имеет ошпу (медвежье дерево) 'бузина черная'.

В мире пернатых в связи с фитонимическим анализом на первом плане фигурирует кукушка. Помимо связи этого персонажа с культом мертвых, обрядовой роли в традиционной культуре (вызывание дождя, «крещение кукушки») имеются мощные связи с эротической символикой. Гипотетически, кукушка именно благодаря своей любвеобильности, легкомыслию и непостоянству априори не может должным образом заботиться о своем потомстве, а потому вынуждена бросить его на произвол судьбы. Но как даже самая непутевая, нерачительная мать, слезно горюет об утрате своих осиротевших отпрысков.

Об этом отчасти свидетельствуют следующие фитонимы: кöкакань (кукующая кукла) 'башмачок настоящий', кöкантурун (кукушечья трава) 'горицвет кукушкин', кöксинватурун (кукушкины слезы) 'ятрышник Фукса'. Г. И. Мальцев указывает, что формы кукушечьей травы принимали при маточных кровотечениях, а об ятрышнике известно как об эффективном тонизирующем средстве при половом бессилии.

Как и в русском ботаническом словнике, в коми-пермяцком цветнике есть названия, в составе которых имеются квалитативные признаки типа семигрыжнöйтурун (семигрыжная трава) 'хохлатка плотная Галлера' (ср. с девятигрыжником, девятисильником 'пижма обыкновенная', которая «от девяти болей, от испугу помогает», «шибко хорошо от желудка помогат» (Усть-Весляна Гайн. р-на)); нельдасвисянлечитан (трава, излечивающая от сорока болезней 'таволга вязолистная' (рус. сороканедужница).

Нужно отметить, что все числовые обозначения, входящие в названия этих растений, имеют помимо того мощную смысловую, символическую нагрузку. Число 7 в заговорной традиции соотносится с 7-ю сестрами-лихорадками. Число 9 «часто фигурирует также в магических текстах и ритуалах (особенно лечебных)» [1] . Число 40 здесь, вероятно, уместно связывать с метафизическим циклом перехода болящего человека в новое, «здоровое» состояние. В Соликамском районе с помощью семиугодницы 'василёк шершавый' лечат семь болезней: простуду, желудок, печень, икоту и т.д. Сходную роль в народно-медицинской практике, очевидно, играют растения с названиями типа мыла вуж (сильный корень) 'горец вьюнковый, горец птичий, почечуйная трава, спорыш'.

Как мы видим, рельефно выделяется группа растений, основным принципом номинации которых является принцип терапевтического воздействия, т.к., и это признается всеми исследователями, наряду с хозяйственными, бытовыми, обрядовыми и прочим функциями растений в традиционной культуре на первое место выходит лекарственная функция.


[1] Число //Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М.: Междунар. отношения, 2002.
НИКОЛАЙ КОПЫТОВ
Типология названий домашних растений в Прикамье
Названия домашних растений можно условно разделить на наименования растений, произрастающих вблизи дома, в том числе и огородных, и наименования собственно домашних, комнатных, растений. В данной статье рассматривается восприятие домашних растений в повседневной, бытовой культурной традиции. Как в фольклоре «клонящаяся ветка» обозначает печаль, так и в жизни уже по внешнему виду домашних растений нередко судят о будущем, о психологическом климате в семье (по бытующим представлениям, если растения буйно растут или, напротив, стремительно чахнут, это предвещает скорые изменения в домашнем укладе, чаще всего в худшую сторону). Нередко заводят растения (или наоборот, избавляются от них), осмысляя их либо как сулящие благо (денежник 'толстянка' — растение, с округлыми мясистыми листочками), либо как вносящие разлад (растение мужегон 'сциндапсус', которое обвиняют в случае, когда «не ведутся мужчины»). По тому, как цветет домашняя черемуха гадают на близкого человека, находящегося в отдалении (в армии, тюрьме, дальней поездке). Например, садили ее, когда человек попадал в тюрьму, и смотрели, если она разрастется и зацветет, значит, он скоро, до срока, вернется (Чернушинский р-н).

Современное восприятие дерева, вообще растения в народном сознании наследует элементы традиционного вегетативного кода. До сих пор верят, что не следует перед домом садить тополь, т.к. он «все притопает, семьи не будет», «мужиков вытопчет» (очерское — уйдут мужики, не будут рождаться мальчики; ср. диалектное пермское: уйти под тополя — «умереть», отражающее использование тополя как надгробного дерева: «За последний год сколь народу под тополя ушли, мрут и мрут, это чё»! (Пожва Юсьв.); об этом же в частушке — Миленький погиб-погиб, погиб у Севастополя. Захороненный лежит у большого тополя).

Тополь здесь — мировое дерево, древо жизни. Крона его достигает небес (Расти тополь выше окон, выше крыши домовой, Словно голубь за голубкой мил ухаживат за мной), корни — преисподней. Оно воплощает пространственные координаты (У милого дом за дом, четыре тополя кругом. Пята веросиночка, с приездом, ягодиночка, где четыре тополя — стороны света, а вересиночка — возлюбленный как средоточие устремлений, центр мира).

Топот и пляски в частушке Я у тополя потопаю, у дуба попляшу. Я у нового миленочка измены попрошу приобретают ритуальный характер. Эти действия, совершаемые около тополя и дуба, традиционных вариантов мирового древа, являются имитациями акта сотворения мира, обновления космоса и, в частности, обновления социальной жизни. Вместе с тем очевидно маркирование ненормативности побуждений лирической героини (нарушение верности) посредством поругания священных деревьев.

Аналогично обстоит дело в народной культуре с кедром. Осина и береза — предпочтительны, хотя и они по своей семантике весьма амбивалентны. Так, осина перед домом «отводит пожар», а осиновое полено, разделенное на четыре части и разложенное по разным комнатам, «впитывает в себя все болячки» (Дедушкино Чайк.). Традиционно этим растениям «передают» свои болезни.

Общее для говоров Прикамья название комнатных растений — сад, сады (одиночное растение соответственно садинка). То, что посажено, т.е. то, что культивируется, требует ухода (сад) широко используется как символ прекрасного, творимого человеком, «рая в миниатюре». Поэты этим образом определяют жизнь: ср. у П. Карпова — «Жизнь моя, благоуханный сад», небо у К. Ваншенкина — «цветущие небесные сады». В рязанских говорах отмечено явно семиотически производное от указанных ассоциаций: сад — сила, жизнеспособность.

Названия комнатных растений так или иначе отражают особенности уклада жизни своих хозяев. В Прикамье, да и не только, непременным атрибутом успешного домашнего хозяйства, символом уюта является герань 'пеларгония') — чаще всего именно она стоит на подоконниках в соседстве с другими растениями, такими как ванька мокрый, столетник, фикус, кактус (или ежик). Растению приписывают не только «мещанскость» (мещанские красные герани в окошках когда-то высмеивал А. Блок) — герань символизирует стойкость, выносливость и терпение.

Этимологические ассоциации названия указывают на связь слова с названием птицы журавль (по удлиненной форме цветоноса; ср. русск. журавельник, журавинник, журавинный нос, нем. Kranichsschnabel, букв. клюв журавля). У В. И. Даля герань — душное дерево. Известно, что запах душистых видов пеларгонии отпугивает моль (ср. с карагайским: «На окошко герань ставлю от мух»).

Мотив чрезмерно растущей (растущего) герани (гераня) в прикамских частушках используется как знак расставания:

По окошечку раскинулся герань мой духовой.
Давай, миленький, расстанемся по совести с тобой.

В творчестве В. П. Астафьева герань — один из самых частотных фитонимических образов. Он наиболее репрезентативен в рассказе «Герань на снегу». Здесь описаны мытарства герани, спровоцированные действиями человека. Сначала разбушевавшийся пьяный хозяин выбросил герань из окошка на снег, потом ее корешок с талой водой унесло в овражек, и он там прижился, затем отросшую герань нашла коза и поела, далее растение зацепил ковшом экскаватор и вывалил под яр, который завалили грудой земли, отчего она там все-таки загнила и погибла. В этой притче особое внимание обращается на издержки нарушения гармонии между человеком и природой вследствие огрубления нравов, технократизации общества, стремящегося подчеркнуть свое независимое превосходство над последней.

Примечателен образ герани в стихотворении Б. Пастернака «Снег идет»:

Снег идет, снег идет.
К белым звездочкам в буране
Тянутся цветы герани
За оконный переплет…

И далее:

…Снег идет, и все в смятеньи:
Убеленный пешеход,
Удивленные растенья,
Перекрестка поворот.

Небесная благодать, небесное откровение в виде снега сходят на Землю, происходит объединяющее примирение между Небом и Землей, заключается союз между ними. Герань, созерцающая, по-видимому, с подоконника этот неожиданный, странный, непонятный процесс, приходит в замешательство, и подобно несмышленому ребенку тянется к непостижимым снежным хлопьям-«звездочкам». Тогда как лирический герой отчужден от мира людей, который для него воплощается в фоновом образе «убеленного пешехода». А наиболее значимыми становятся экзистенциальные пространство и время: чердак, лестничная площадка, ступени, перекресток; настоящее время (поздняя осень), Новый год, святки — сокровенные точки отсчета обновленной жизни, данные в динамике. Ярко-красные цветы герани в этом случае могут служить контекстуальными заместителями горящей свечи, проходящего образа другого стихотворения Б. Пастернака («Зимняя ночь»).

Сочетание образов солнца и цветущей герани наблюдается в повести В. Астафьева «Веселый солдат»: «Солнце крупной, неспокойной звездою лучилось в морозном окне, на котором стояла не одна герань, а целый их ряд в стареньких посудах, но цвела одна».

В народных названиях растений содержатся и оценочные характеристики. К примеру, в народе иногда недолюбливают традесканцию, т.к. «на окошко с горшком ее не поставишь» (Кольчуг Черд.). Ее называют бабьи сплетни, мокрохвостка: «У ей по всей избе бабьи сплетни навешаны» (Горы Ос.); «Бабьи сплетни косами спускаются» (Коробейники Черн.). Из этой же серии тещин язык, щучий хвост, или занзеверия 'сансевьера', растение с пучком широких вытянутых вверх листьев.

Проанализируем более подробно номинации растения бальзамин. В переводе с латинского это слово означает нетерпеливый (указывает на то, что у некоторых видов при прикосновении к зрелым плодам они растрескиваются, разбрасывая семена, ср. русское недотрога). За обильное и продолжительное цветение растение получило английское название busy Lizzieусердная лиза. Австрийцы же величают бальзамин прекрасная венка, сравнивая цветущее растение с красивой девушкой. В Прикамье это комнатное растение, с небольшими зубчатыми листьями и некрупными ярко-красными цветами чаще всего называется ванька мокрый, а также сахаринка, сахарное дерево — благодаря наличию на стеблях растения крупитчатых сахарных шариков, напоминающих застывшие маленькие слезки и по причине того, что растение требует достаточно частой поливки. Его также именуют беззаботной красной девушкой из-за «женской» окраски цветов и тепличных условий существования. В народе говорят, что не стоит выращивать бальзамин дома, так как он способен посеять раздор между супругами. В уральском регионе (по данным «Словаря русских говоров Среднего Урала») он известен также под именем ванька пьяный, ванька-плакун, ваня-с-маней, мокрая таня.

Имя Иван в мифологической системе теснейшим образом связано с культом воды, а земля в русской заговорной традиции именуется Татьяной. Еще такую вариативность можно объяснить сближением календарных праздников: Крещения, посвященного воспоминанию о крещении Иисуса Христа в водах Иордана Иоанном Предтечей, отмечаемого 19 января, и Татьяниным днем, днем Татьяны Крещенской, мученицы, отмечаемого 25 января. Известно, что Татьяну, как и Иоанна, жизни лишили усекновением головы. Ср. юрл. Ваньки-Таньки название смежных зимних праздников… Смежность Иван-Мария связаны с близостью летнего Иванова дня и темы Марии — ср. название божьей коровки Marienkaefaerchaen и иванчики

Другой случай: Иван (от древнееврейского — «милость Божия») и Мария, Марья (тоже от древнееврейского — «горькая», «печальная», «отвергающая») — устойчивое сочетание. Иваном-да-марьей в народной традиции называют анютины глазки, черную траву (т.е. марьянник), имеющие в наборе признаков сочетание двух контрастных цветов. Происхождение растения объясняют кровосмесительной связью брата и сестры.

Другой комнатный цветок с розовыми цветочками семейная жизнь (?) как нельзя лучше в этом контексте отражает суть семейной жизни, где подчас «по суставчикам все отпадыват», а потом «направляется, опять растет» (Дуброва Сол.).

В народном сознании растения, культивируемые в домашних условиях, обычно лишены целительной силы, хотя в официальной медицине их лекарственная функция сомнению не подлежит. Среди комнатных лекарственных растений следует назвать живое дерево 'каланхоэ', сок листьев которого обладает противовоспалительным действием и эффективно применяется для заживления ран, ожогов, при насморке и воспалении глаз. Сок стогодовалого сада (или столетника, доктора; бабушечника — В. И. Даль) (растение алоэ древовидное, в повседневности алой, алый) является хорошим средством от дерматита (Дедушкино Чайк.). От ангины народная медицина рекомендует жевать листья алоэ, пить настой листьев, а от воспаления слизистой рта и десен настоем полоскать рот (Сёйва Гайн.). От бронхиальной астмы в качестве профилактики советуют нюхать герань (Змеёвка Кунг.), а при зубной боли — прикладывать ее листочек к больному зубу.

В ряду растений, сигнализирующих об изменении погоды имеет смысл назвать ворожею, календарь, рекостав (?). Перед дождем на листьях ворожеи, календаря появляются капли воды, а белые или розовые мелкие цветки комнатного растения рекостава распускаются во время замерзания рек. [1]

Далее в народной ботанике особо отмечаются растения, ведущие образ жизни, сходный с человеческим: к примеру, комнатный цветок дневной попугай (?), который распускается только по ночам или растение доброе утро (?), с розовыми цветами, которые вечером закрываются, а утром раскрываются. [2]

В заключение добавим, что в народной культуре широкое распространение приобретают «царские» названия домашних растений, такие как царская бородка (?) (растение с листьями, напоминающими по форме клинообразную бородку), царский огонь (колеус — название дано по сходству цветка этого растения с ножнами) [3] , «травянистое растение, внешним видом напоминающее крапиву, только без колючек и красиво окрашенную» [4] . В Чердынском районе он так и называется крапивкой.

Как мы видим, представления, связанные с названиями домашних растений во многом отличаются от представлений о растениях, обусловленных отдаленностью от дома, т.е. диких, неокультуренных. Чем дальше растение произрастает от места обитания человека, тем оно ценнее, полезнее. А растения, имеющие распространение вблизи или внутри жилища приобретают дополнительную семиотизацию, обслуживающую преимущественно сферу бытовых отношений.


[1] Словарь русских говоров Среднего Урала.

[2] Там же.

[3] Крысин Л. П. Толковый словарь иностранных слов. М., 1998.

[4] Электронная энциклопедия комнатных растений.
НИКОЛАЙ КОПЫТОВ
Фитонимика в этнопоэтике В. П. Астафьева
(на материале тетради «Затесей» «Падение листа» [1] )


Лирические миниатюры и короткие рассказы-воспоминания «Затесей» В. Астафьева представляют собой зарубки в памяти, следуя по которым можно вернуться к истокам жизни, исходной точке пути, откуда все начиналось, и еще раз прочувствовать, отследить шаг за шагом, этап за этапом, веха за вехой, как это было.

Так и растения, которые фигурируют в цикле, могут выступать определенными метами на пути к постижению непреложной истины единства человека и природы, трагичности, драматичности существования, но непременного торжества добра над злом.

Словник ботанического гербария, представленного в сборнике, весьма широк. В астафьевском цветнике можно встретить вечнозеленые хвойные деревья (кедр, ель, пихту); лиственные деревья (березу, ольху, тальник — кустарниковую иву, ветлу — белую (серебристую) иву); плодовые деревья (яблоню, калину, черемуху, рябину); кустарники (чернику, шиповник); злаковые (пшеницу, рожь, овес), вербу, землянику и, конечно же, большое разнообразие травянистых растений вроде татарника, кипрея, гусятника, хвоща, колокольчиков, жарок, кукушкиных слезок, осоки, дикого мака, подснежников, купавок, лютиков, незабудок, лазоревых цветов, жалицы, чемерицы, кувшинок, курослепа, папоротника и мхов — «зеленых обитателей» европейской части России. Некоторые из перечисленных выше фитонимов относятся к народным: гусятник представляет горец птичий, кукушкины слезки — ятрышник пятнистый, купавка — кубышку желтую, жалица — крапиву, а лазоревых цветов в народной культуре вообще не счесть. В основе мотивации того или иного названия растения лежит определенный признак. Название кукушкины слезки связано с легендой, согласно которой пятна на растении появились от слез, оброненных кукушкой при оплакивании своих погибших детей. Соответственно крапива прозвание жалицы «заслужила» за способность жалиться жгучими волосками.

В цикле много небольших рассказов, которые достаточно условно можно назвать притчами, поскольку их язык максимально прозрачен, при ненарочитой назидательности текстов. В некоторых произведениях художественный конфликт разрешается посредством вовлечения в сюжетную основу образов растительного мира, наделеных культурной семантикой.

Так, в новелле «Родные березы» — слышится гимн березе, песнь «зеленой березовой семье»: на чужбине среди «умильных, ухоженных клумбочек с цветами», «оболваненных ножницами пучков роз», а также фикусов, платанов, чинар, кипарисов, магнолий, пальм, «кустов, бесплодных, оскопленных ножницами» с «листьями то жесткими, то покрытыми изморозью и колючками», «кривых карликовых деревец», которые «удивляли, но не радовали», вид «трех березок толщиной с детскую руку» навеял автору воспоминания о культовой роли березы в троицком обряде: «Я глядел на эти березы и видел деревенскую улицу. Козырьки ворот, наличники окон в зеленой пене березового листа. Даже за ремешками картузов у парней — березовые ветки. Скараулив девок с водою, парни бросали им в ведра свои ветки, а девушки старались не расплескать воду из ведер — счастье выплеснуть! В кадках вода долго пахла березовым листом. Крыльцо и пол сеней были застелены молодыми ветками папоротника. По избам чадило таежным листом, уже устоявшимся, набравшим силу. В этот день — в Троицу — народ уходил за деревню с самоварами и гармошками». Тут же всплывает образ «умиротворенной» бабушки автора, вяжущей березовые веники. И, конечно же, не забыта лечебная ипостась «русской красавицы»: «И всю зиму березовый веник служил свою службу людям: им выпаривают пот из кожи, надсаду и болезни из натруженных костей».

Еще один фольклорный образ запечатлен в рассказе «Зеленые звезды». В нем автор излагает легенду из детских воспоминаний о «таинственных, сказочных» свойствах папоротника: например, о том, что «если найти цвет папоротника и взять в руку — станешь невидимкой».

Красноречива притча о ели, которая вопреки природе, зачастую лишающей места под солнцем слабых и «хилых», и тем самым убивающей их, но одновременно благодаря ей, оспаривая свое право на жизнь, прорастает сквозь пень, который, скорее всего, и был ее «родителем». Выраженная здесь частная идея «вечнозелености» дерева в народной культуре воплощена в похоронном ритуале посадки ели на могилах умерших для обеспечения их бессмертием. Со временем ритуал был редуцирован и трансформирован в кидание лапок ели в похоронной процессии. Только здесь мотивировка связана с предохранительными мерами в отношении «ходячего» покойника либо с заботой о том, чтобы душа покойного знала, куда идти, и ей было «мягко» это делать. Затесь «И прахом своим» Астафьев заканчивает такими словами: «Когда мне становится невыносимо больно от воспоминаний, а они не покидают, да и никогда, наверное, не покинут тех, кто прошел войну, когда снова и снова передо мной встают те, кто пал на поле боя, а ведь были среди них ребята, которые не успели еще и жизни-то как следует увидеть, ни полюбить, ни насладиться радостями мирскими и даже досыта поесть,— я думаю о елочке, которая растет в лесу на пне».

Другая притча, представленная в рассказе «Герань на снегу», повествует о мытарствах живучей герани, которую сначала пьяный разбушевавшейся мужик выбросил из окна на снег, потом ее корешок унесло в овражек с талой водой, и он там прижился, затем отросшую герань нашла коза и поела, но растение не погибло, далее ее зацепил ковшом экскаватор и вывалил под яр, который завалили грудой земли, отчего она там загнила и умерла. А «Дырявый чугунок хозяйка подняла и посадила в него помидор. Мужик не выбрасывал за окно чугунок с помидором, хотя по-прежнему пил мужик и бушевал после каждой получки и все время искал — чего бы разбить и выбросить».

Последние две притчи объединяет одна идея, которую можно обозначить как идею выживания, но в них она реализуется по-разному. Если в повествовании о березе троицкая растительность показана в период своего буйного расцвета, то герань представлена в разобщенном мире неистовых людей, при столкновении с которым она погибает. Здесь внимание обращается на издержки нарушения гармонии между человеком и природой вследствие огрубления нравов, технократизации общества, стремящегося подчеркнуть свою независимость от последней и превосходство над ней. Ель же вынуждена бороться за жизнь среди «своих», и у нее это получается, но ценой неимоверных усилий.

Поэтике Астафьева также свойственна идея умирания растений, маркирующая либо излет их существования в непосредственной близости к опасности, либо непосредственно угасание в них жизни.

Нередко в хрониках «Падения листа» прочитывается незатейливая, но вместе с тем по-своему героическая и незаурядная, жизнь растений, наделенных человеческими судьбами. Таким образом реализуется поэтизация, мифологизация человечного в растениях.

Анализ одушевленных прилагательных, связанных с растениями, демонстрирует, как Астафьев любуется «живой лентой зелени» и, как четки, перебирает характеристики, характеры, стати растений: «дерзкие», «уверенные в себе подснежники», «кривобокие кедры», «скрюченные пихточки», «сухопарые ели», «в инвалидность еще с детства впавшие березы», «живучий курослеп», сорящий «желтой перхотью средь лета», чавкающий, рыжий (незаурядный) мох, неживая, залитая морем (по сути, утонувшая) ветла, «задумчивые кипарисы». Травы у автора, как люди, опиваются влагой, под его пером «рожает вспененная черемуха». Также на страницах первой тетради «Затесей» можно неоднократно заметить неожиданные сравнения типа «ладошек кувшинок», «звезд папоротника», «пластыря мхов» и т.д. Или вот, например, название, указывающее на этимологию жарок: «Дотлела зорька. Темнота обступила костер. Вокруг него виднеются бледные пятна цветов. Эти желтые цветы на Урале и в Подмосковье называют купавками, а в Сибири — жарками, потому что в Сибири они огненно-яркого цвета и светятся в траве, что жаркие угли».

По отбору лексических средств видно, что автор не пытается идеализировать «представителей зеленого фонда земли». Флора, по Астафьеву, также характеризует искалеченное человечество, которое оставляет свой отпечаток на всем, к чему бы оно ни прикоснулось. Поэтому в тексте она предстает такой же во многом ущербной и обездоленной. И заветом звучит призыв: «Пусть не остынет алая кровь в тонких жилах цветов!» — не убить живое в себе и вокруг себя.

Из почти энциклопедического описания целиком состоит рассказ «Первовестник»: «Маленькая звездочка на длинной цветоножке, белые, нежно пахнущие лепестки с розовинкой — это лесная ветреница — первовестница весны.

Корень у нее крупнее и крепче цветка, сок жгуч, почти ядовит.

Ветреницей лечат суставы — много сил набирает из земли корень ветреницы, будто знает, что ждут его люди не только с радостью, но и с надеждой на выздоровление».

Обращают на себя внимание многочисленные обширные колоритные описания, которые в отличие от известных лирических отступлений в этом цикле играют главную роль. Вот одно из них: «Пугливое дерево — рябина, оно раньше других почувствовало приближение снега и поспешило окраситься осенним цветом. С грустным шорохом опадают багровые розетки с рябин и одиноко, печально светятся на белом, но еще не ослепительном снегу». Палитра писателя в высшей степени щедра на краски.

При обращении к некоторым ботаническим реалиям угадываются и личные предпочтения автора. Так, из рассказа «Сережки» с очевидностью следует, что «после сретенских морозов, когда разломится зима пополам и солнце повернет на весну» Астафьев «если живет в деревне», ломает ветки ольхи с сережками, ставит их в банку с водой и с удивлением наблюдает, «как эти черные, почти обугленные ветки, которых и солнце-то коснулось чуть, только чуть, да и солнце-то далекое еще, морозное, стронутые соком, встрепенулись, зашевелились в себе». Писатель поэтизирует таинство мифологического возрождения ольхи на новых основаниях: буквально — из пепла.

В ключевом рассказе, ставшем заголовком для тетради, мощная метафора падения листа развертывается в концепте леса, который «жил и силился затянуть травой, заклеить пластырем мхов, припорошить прелью рыжих гнилушек, засыпать моросью ягод, прикрыть шляпками грибов ушибы и раны», но которому со временем «самоисцеление дается все труднее и труднее». Астафьев же, прорываясь «сквозь безликую инертность», творит текст, как «"голос" места сего, его мысль, сознание и самосознание» [1] .

В сущности, тетрадь «Падение листа» через живописание нечеловеческой воли к жизни обыкновенных, рядовых растений непредвзято вещает о силе человеческого духа, о трагедии существования, об экзистенциальных вопросах, которые задает себе человек, отрешившись от быта, суеты и даже от самого себя: кто я, что я, в чем соль и цель существования и куда я уйду, куда я денусь… после «падения»?


[1] Топорков В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического: Избранное. М.: Издательская группа «Прогресс» — «Культура», 1995. С. 5.
НИКОЛАЙ КОПЫТОВ
Фитонимическая лексика в поэтических текстах «Травника» Т. Смертиной
Фитонимическая лексика, представляющая собой один из культурно коннотированных участков лексической системы языка, высокочастотна в текстах художественной литературы. Ее использование может реализоваться как в образах-концептах, когда название растения становится выразителем символического смысла текста, так и в непосредственном использовании автором спектра накопленных народом эмпирических сведений о реальных свойствах растения. Исследование особенностей включения в стихотворные тексты названий растений поэтессой Татьяной Смертиной показало, что предметом поэтического изображения может становиться информация о реальных целительных свойствах травы, о приемах лечебного, гигиенического и магического использования растений, т.е. стихотворные авторские тексты в известном смысле следует воспринимать как источник информации о народном медицинском знании.

Т. Смертина — автор более 30-и книг, и прежде всего книг «о неслыханных таинствах ягод, грибов, трав»: «Русский погребок», «Ягодное царство», «Белые идут!», «Брусничный огонь», «Черничная царица», «Призрак розы» (1997), «Анемоны» (1999). Особое место в ряду «растительных» книг занимает «Травник», посвященный прабабушке поэтессы, которая в свое время в вятской глубинке осведомила ее о тайнах знахарского искусства. Порядка 60% заголовков текстов составляют названия травянистых растений. Книга состоит из 4-х тематических циклов («венков»), представленных травами, имеющими особую значимость в народной культуре (например, поэтесса особо выделяет травы Жизни, продолжения Рода, материнские травы). Мать-и-мачеха, по Смертиной, маркирует антитетичные возрастные периоды: «Молодость — родная мать. Старость — злая мачеха»; кощей-трава (связь фольклорного Кощея (Кащея) Бессмертного с миром предков). Непостижимость людьми жизни растений убеждает их в таинственном происхождении последних (возникновение растений из небытия при знаковом неизменном чередовании циклов исчезновения и возрождения), веру в их исключительные, чудесные свойства. Поэтому они воспринимаются в качестве благословения предшественников по роду с того света, в виде священного дара, обеспечивающего посредничество между миром живых и мертвых, и, более того, как воплощение самих предков. Написанное выше относится и к траве материнке 'буквица', «зашептав» которую, можно сделать так, что приснится умершая мать. В данном случае образ травы непосредственно соотносится с образом матери, праматери.

Книга также представлена травами весны и девичества, любовными, поцелуйными, приворотными, отворотными, ворожейными, магическими, молодильными травами. Девичьей травкой 'гвоздика луговая', вероятно, гадают на любовь, с помощью сердечника 'горчица' также гадают «ради милого» и избавляются от сердечных хворей, ландышевой водой пользуются для омоложения кожи лица, «Марьин корень — от душевной, от горючей боли гневной И от ярости мгновенно, От бессонниц <вызванных страданиями на почве любви> можно пить». Название приворотная трава 'звездчатка' говорит само за себя.

Травы раздумья мобилизуют умственные ресурсы в нестандартных ситуациях и исцеляют от головных болей (например, мята). Богородской травой 'тимьян' в старину окуривали новорожденных (в том числе детенышей) и покойников, а также цвет травы зашивали в подушку для более крепкого сна (ср. с поговоркой: «Хороший сон — залог здоровья). Список поэтического гербария Т. Смертиной дополняется обрядовыми, колдовскими, целебными, всесильными травами и травами-оберегами в авторской классификации. Создатель «Травника» в полном соответствии с народным медицинским знанием здесь актуализирует информацию о самых разных лечебных травах и даже способах их применения (заметим, что целебные свойства в народной медицине приписываются абсолютно всем растениям в той или иной степени без исключения).

Тексты Т. Смертиной дают возможности для выявления словника словаря народной фитонимики. В ее стихах приводятся многочисленные названия растений (часто через запятую — иванова трава, зелье Ивана, огнец (имеет пурпурно-розовое соцветие), иван-чай — кипрей; богородичная трава, чебрец, копыт (часто используется при лечении болезней животных), лиловник (за сиреневую окраску цветков), ненасыт, перхун (перхать — «кашлять» ), ослабь бронхит (по терапевтической функции), верест, очнись-трава, фимиамник, ладанный цветок (за ярко выраженные пряно-ароматические свойства), ползучий перец (за частично стелющийся стебель) — тимьян ползучий Thymys serpilium L.). Наряду с широко известными названиями трав, такими как земляника, ландыш, лопух, мать-и-мачеха, одуванчик, на страницах «Травника» можно встретить и название помяни меня, и очисти от беса, стыд не потеряй, прощай- и отомсти-траву. Ряды представляют собой распространенные нормативные, номенклатурные названия трав, их варианты и сугубо локальные, диалектные номинации, которым в целом свойственны образность, многокомпонентность структуры (трава-кощей, ноготок жар-птицы, минуй меня демон).

Обыгрывание внутренней формы народных названий трав — отдельный аспект авторской работы со словом. Смертина смакует слова, любуется ими. Примером такого обыгрывания является употребление автором особых стилистических фигур (типа паронимических обыгрываний: мята — маять, бельмовник — от боли). Опора на внутреннюю форму, заложенную в названии травы, при умелой, нарочито незамысловатой корреляции отзвучий, формирует индивидуальный стиль автора. Содержательная доминанта физических переживаний, запечатленных в выразительном слове, в своей основе совпадает с явлениями природы как таковыми.

Вероятно, некоторые номинации автор создал сам, но выявление их может быть не вполне достоверным, так как многие справочные материалы в этом отношении нерепрезентативны. Способы (принципы) номинации, которые актуализирует Смертина, можно свести к общей схеме. Кажется, поэтесса хочет подчеркнуть все ей известные существенные специфические качества трав, будь то конституциональные (характеристика внешнего вида) или экзистенциальные (место произрастания, особенности роста, цветения, созревания, размножения и т.п.; «образ жизни растений»). Иллюстрацией попытки автора соответствовать принципам народного травника и обозначать все возможные свойства травы могут быть следующие строки: «Зелье черное в лесу Бело-розово вовсю […] Ветер ветреницу гнет, А она, хоть и ревет,- Корень свой не надорвет […] Но хоть ясен цвета взгляд, В белый шелк набрызган яд […] Ало-девичий бутон — Распечальный анемон. Весь из розовых он тайн! Зелье черное, обман («Черное зелье»).

Акциональные характеристики трав, способы, условия сбора, сушки, хранения, приготовления, применения, в том числе и немедицинского — обрядовое (обряд купания в росе), магическое (например, в гадании), подчеркиваются другим примером: Бесовья дурница, Ты ядом не май! Над зельем, девица, Печаль проклинай. Наплачешь, нашепчешь Обиду над зельем — На росстанях выбрось В платке за селеньем. Вмиг птица оглохнет, Упав в травостой. И ягодка охнет В дали городской. И вспомнить он должен Родимые дали, Забитых окошек Сквозные печали, Тот путь, что исхожен, Где тень его бродит… И клятву на пожне!.. («Дурман-трава»).

Смертина систематически делает акцент на эффективных потенциях описываемого растения (ожидаемое терапевтическое действие): Долой бородавки И всякую мразь! Он праведным светом Яснит темный глаз — Прозорник, бельмовник! От боли зубной Порой помогает Тот корень глухой. И нечисть и нежить — То зелье не нежит! […] Сок ядом осушит Наросты на теле, А мерзкую душу Ничто не отбелит («Чистотел»).

Автор активно воспроизводит в своих стихах названия, основанные на воспроизведении мифологических сюжетов. Мифологический способ номинации представлен прежде всего языческими мотивами, и при этом делается акцент на персонажах славянской мифологии. Так, она говорит о «язычном зелье Ивана», которое отсылает нас к купальским реалиям: Чернь-омут — морочит… Купальские ночи! И хохот и всплески, И капель подвески… Плеча лунный край… Молочность тумана… Автор приводит легенду о происхождении «навязчивых» плодов лопуха: Невесте суженый дарил Бус перезвень и шепот свой… Но перед свадьбой в час ночной, Его лешак оборотил в репейник над водой. С тех пор цепляется репей За шали и подолы — Отчаянно, душою всей, Стремясь на пир веселый! Не знает он — уж пять веков Невесты в мире нет. Где храм стоял — там глушь лесов, Забвенье, лунный свет («Лопух сиренево-печальный»).

Любопытна авторская вариация поэтического переложения этиологи-ческой легенды о популярной траве иван-да-марье 'фиалка трехцветная Viola tricolor L.' (травянистое растение с желтыми цветками и фиолетовыми листками), как следствие трагической истории любви брата и сестры, уличенных в кровосмешении: Вновь вы рядом, Брат с сестрицей! Но чего же вам грустится? Ваши руки не сплетутся, Хоть и помысел был чист. Брат с сестрою не сойдутся, И нет силы разойтись. «Ты убей меня, брат, Хоть и жалко. Схорони меня, брат, В шали яркой. Ты обсей меня Темной фиалкой. Мимо парни пойдут — Усмехнутся. Мимо девки пойдут — Наревутся…» («Иван-да-марья»). Интересно, что существуют другие виды травянистых растений с таким же названием, например, марьянник, который может еще именоваться черной травой за свойство растения в период увядания приобретать угольно-черную окраску, что также обращает внимание на его необычное происхождение. В народной медицине черная трава считается очень сильным средством при лечении нервных расстройств.

На наш взгляд, тексты книги не только и даже не столько «стихи-предвидения, стихи-полугипноз, стихи-молитвы» , но стихи-инструкции, стихи-предписания, стихи-рецепты. Хотя формульные признаки и вышеперечисленных атрибутов налицо. Например, в стихотворении «Заговор-молитва в полдень над сердечной травой» прослеживается и обращение, только не к небесному защитнику, а к языческой «Деве-царь-Полуднице «, и упование на исполнение желания: «Чтоб любить мне одного До скончанья моего!», «Не плесни в меня полынь» (в данном контексте — горечь). Автор активно пользуется приемом синтаксического параллелизма, когда воссоздает вполне заговорные конструкции перечисления: «Затумань рукавом, Заморочь шепотком, Завяжи глаза платком!». Она пользуется повтором однокоренных слов, что имитирует стиль плетения словес: «Зачаровывай, чаруй, Чтоб от чар тех не очнулась, Чтобы разочарованье Сердца веки не коснулось». Нередко тексты стихов Т. Смертиной отличает суггестивность, сближающая их с жанром народной молитвы и заговора. Это особенно очевидно в «торжественном» обращении к адресату, так и эмфатичность, обозначенная восклицательным знаком и заключительное «Аминь». В заговорной и молитвенной традиции со свойственной ей жесткой структурой и тщательной регламентацией в то же время имеется много выходов для реализации ярко выраженного индивидуального, интимного характера побуждения просящего. В данном случае это любовное чувство, поверенное сердечной траве, исповеданная любовь, языческая и христианская, заговоренная и замоленная одновременно.

«Травник» Т. Смертиной, как нам кажется, представляет собой поэтическую кодификацию народно-медицинских (ботанических) знаний, одной из самых древних областей народной культуры, в которой закреплен опыт не только практического, но и культурно-мифологического, мифопоэтического освоения мира. Содержание «Травника» полностью соответствует выбранной форме, а описанные в нем травы точно соответствуют роли, отведенной им в традиционной культуре. Более того, информация о терминологии, о медицинских свойства трав в ряде случаев находит подтверждение в поэтических текстах Т. Смертиной. Очевидно, что в художественном мире поэтессы вегетативный код играет самостоятельную, самоценную роль поэтизации народной культуры. Он не просто выполняет идиостилеобразующую функцию — в том, что автор органично сближает две стихии, поэзию и магию, раскрывает их взаимообусловленность, проявляется замеченное многими исследователями древнее родство языка, поэзии и обряда.
НИКОЛАЙ КОПЫТОВ
Этнолингвистический этюд к анализу одного фитонима: ромашка
Этимологически русское название ромашка объясняют латинским гоmana, Romanus — «римская», «римлянин» и заимствованием из польского языка. По М. Фасмеру в наименовании ромашки проявляется также влияние слова румяный и родственных ему слов. В производном от Романа имени Ромаша наряду с Романкой, Ромахой, Романей, Ромой, Ромасей, Ромулей мы также усматриваем определенное сходство с названием рассматриваемого растения. В Романов день (1 декабря) святому Ромацу молятся «о зарождении дитятки и о здраводетной семье». В весенний Романов день (Роман-ледолом в конце апреля). Начинается активное таяние снега и льда. «На Карпатах существовало поверье, что «весной, пригрет солнышко, снежинки со склонов гор превращаются в ромашки, а в начале зимы ромашки превращаются в снежинки».

Многие источники отмечают во внешнем виде растения солярные при­знаки, а желтое соцветие сравнивают с сердечком. И это не напрасно. В пес­нях и причитаниях XIX в. «светлое» или «красное солнышко» — это родст­венник или просто любимый человек. «Северные народы наделяет ромашку особенной силой из-за сходства ее соцветий с солнцем». В медицине при солнечных ожогах рекомендуют примочки из настоя ромашки и чая. Эдуар- дас Межелайтис по этому поводу пишет:

Ты явилась,
И с цветком ромашки желтоватым
Солнечный мне подарила атом...

Всем хорошо известна любовная форма, формула гадания по ромашке: «Любит — не любит, плюнет — поцелует и. т.д.». Так, в названии ромашка актуализируется значение романа, т.е. «любовные отношения между мужчи­ной и женщиной». «Ромашки спрятались, поникли лютики...» из этой же се­рии.

В источниках описания ромашки, кроме всего прочего обращается вни­мание на ее необычный запах. Для нее характерен аромат, напоминающий запах только что сорванных яблок. В песне «Истребитель» группы «Аквари­ум» встречаем такие строки:

Расскажи мне, дружок, отчего вокруг засада
Отчего столько лет нашей жизни нет как нет
От ромашек-цветов пахнет ладаном и задом
И апостол Андрей носит люгер-пистолет...

Еще в этой связи позволю себе обширное цитирование незабвенной «Лолиты»: «Меня сводит с ума двойственная природа моей нимфетки — вся­кой, быть может, нимфетки: эта смесь в Лолите нежной мечтательной дет­скости и какой-то жутковатой вульгарности, свойственной курносой смазли­вости журнальных картинок и напоминающей мне мутно-розовых несовер­шеннолетних горничных у нас в Европе (пахнущих крошеной ромашкой и потом), да тех очень молоденьких блудниц, которых переодевают детьми в провинциальных домах терпимости. Но в придачу — в придачу к этому мне чуется неизъяснимая, непорочная нежность, проступающая сквозь мускус и мерзость, сквозь смрад и смерть».

Ромашка неоднократно встречается также в новеллах «Тысячи и одной ночи». В частности, в «Рассказе о носильщике и трех девушках» зубки одной из девушек сравниваются со «стройно нанизанным жемчугом или цветами ромашки», в «Тридцать шестой ночи» во фразе «смеются уста ромашки» со­относится белоснежный цвет лепестков растения и вышеупомянутых де­вичьих зубок. К слову сказать, одна из разновидностей ромашки, а именно римская ромашка имеет народные названия слюнный корень, зубной корень, т.к. служит для возбуждения слюноотделения и против заболеваний зубов. Затем: уста ее и улыбка были подобны ромашке и печати Сулеймана, т.е. Соломона, ядовитой купене лекарственной. В придачу обращает на себя вни­мание тот факт, что ромашка, как правило, заявлена в ряду, например, таких растений и их плодов, как яблоки, персики, жасмин, огурцы, апельсины, фи­алки, гранат, бананы, оливки, очищенные фисташки и очищенный же мин­даль, имеющие устойчивые и ситуативные транскультурные брачно­эротические коннотации.

В пермском детском игровом фольклоре есть игра под названием «Роза, мимоза». Суть игры заключается следующем: в начале игры произносится считалка:

Роза, мимоза,
Мак, василек,
Кашка, ромашка,
Аленький цветок.

Каждый игрок называет себя цветком считалки. Два участника игры берутся за разные концы скакалки и в ритме приговариваемых слов, начинают ее вращать. Перечисляя цветы, ребенок прыгает через скакалку. Если

он сбивается с ритма или запинается о скакалку, например, на слове «ромашка», место прыгающего занимает игрок с именем «ромашка» и т.д. В верчении скакалки невооруженным глазом просматривается и мотив круга, и мотив радуги, символа урожая, плодородия и изобилия.

В сказке Валентина Катаева «Цветик-семицветик» о «красивом цветке вроде ромашки» происходит трансформация гадательной функции ромашки с наложением элементов концепта радуги. Дело в том, что цвета лепестков семицветика совпадают с цветами радужного спектра. Далее в сказке появ­ляются северные медведи, антиподы лепестков цветика, ибо «один другого страшней: первый — нервный, второй — злой, третий — в берете, четвертый — потертый, пятый — помятый, шестой — рябой, седьмой — самый боль­шой». Это, как это ни странно звучит, напоминает наименования лихорадок в русской заговорной традиции, типа тресеи, отпей, гладей, храпуши, пухлей, желтей, немей, глухеи, каркуши. Число баранок с тмином, маком и сахаром, купленных девочкой Женей также семь. То, что она произносит вслед за ста­рушкой тоже не что иное, как контаминация считалки и заговора с присущим ему делением пространства на стороны света, очерчиванием ритуального круга, прибеганием к посредничеству земли и заключительному восклица- нию типа «да будет так!»:

Лети, лети, лепесток,
Через запад на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснешься ты земли —
Быть по-моему вели.

В завершение эксплуатации (иначе не скажешь) цветка Женя, отверг­нутая сверстниками, знакомится с «превосходным», «симпатичным» мальчи­ком Витей с «большими синими веселыми, но смирными глазами», и избав­ляет его от хромоты, единственной заботы, препятствующей его полноцен­ному существованию.

Здесь нельзя не упомянуть обычно молодежную сексуальную группо­вую игру «Ромашка» — разновидность игр «Кис-кис» и «Бутылочка». Ни для кого не секрет, что это игра, «при которой сидящие в кругу вертят лежащую на боку бутылку и тот, на кого укажет ее горлышко, целуется (реже — совершает другие сексуальные действия) с тем, кто крутил». Еще ромашкой в школьном жаргоне шутливо называют туалет. В текстах эротической литера­туры частотен образ венка из ромашек, в свадебных обрядах известный как символ брака и одновременно — символ девичества невесты. Например, сва­дебный венок не надевала выходящая замуж вдова или невеста, утратившая целомудрие до брака. Во всех рассмотренных случаях опять таки особую значимость приобретает идея круга (ср. с идиомой порочный круг).

Культурологический ряд, связанный с ромашкой, выстраиваемый в продолжение всего исследования, я завершу Б. Пастернаком. В стихе «Елене» слышится явная перекличка с «Фаустом» Гете, где Маргарита гадает по ромашке.

Луг дружил с замашкой
Фауста, что ли, Гамлета ли,
Обегал ромашкой,
Стебли по ногам летали.
Соседство ромашек и маргариток (кстати, весьма похожих на ромашки) в «Загадочных историях» А. Грина в свою очередь также отсылает нас к «Фаусту».

Итак, перед нами неоднозначное, противоречивое и, несмотря на трога­тельную незатейливость, непростое растение, не побоюсь этого слова, семей­ства сложноцветных с коловратной судьбой и с не до конца непроясненной семантикой, как бы написали в ботаническом некрологе, конечно, если бы растения умели читать. И как Иосиф Бродский метко величает ромашку «не­точным, одноразовым, срочным пророком», который «выбегает на бровку придорожную в срок», так и я прекращаю свои недозволенные речи.